Помнится, в августе я вспоминал про «путч 1991 года», с момента которого прошло 20 лет. Тот ещё юбилей, конечно. Впрочем, кому как. На дворе октябрь, и я решил продолжить «мемуарную» тему. Со времён конфликта Президента России с российским же Верховным Советом минуло 18 лет - дата не круглая. Но всё же… «Государственный переворот 1993 года» или, наоборот, «Октябрьское восстание 1993-го», «Октябрьский путч» или «Указ 1400». Или прямо по фактологии событий: «Расстрел Белого дома. Разница во взглядах за прошедшее время только увеличилась. В литературе это часто называется «послезнание»: мол, «я уже тогда понял, к чему всё это приведёт…» И сразу же опять разные точки зрения на то, к чему всё это привело. Послезнанием я не страдаю, да и провидческий третий глаз в студенческие годы как-то не открывался. Поэтому просто снимок момента, как и в августе. Где-то изнутри, где-то со стороны.

Двадцать лет назад я проснулся в советском кинофильме про какую-то латиноамериканскую страну. Точнее, проснулся-то я обыденно, 19 августа 1991 года в Советском Союзе. После летней сессии у меня, закончившего первый курс института, остался «хвост» по математическому анализу, который в конце каникул требовалось ликвидировать. Надо было звонить в деканат, выясняя, когда преподаватель будет на месте, потом надо было ехать в Москву. Телевизор я с утра не включал, привычки слушать радио у меня не было. Но днём позвонил с работы отец и спросил, не собираюсь ли я именно сегодня по своим студенческим делам. «Пока не знаю, а что?» – ответил я. «Понимаешь, там какая-то нездоровая ситуация. Президент Горбачёв отстранён по состоянию здоровья и, видимо, арестован. В Москву вошли танки, похоже, у нас в стране военный переворот. Наверное, в столицу пока лучше не выбираться».
 
Военные перевороты были привычными по новостям из Латинской Америки, по телепередаче «Международная панорама». А тут что-то похожее – и в СССР. Уму непостижимо. День я протерпел, внимая телевизионным новостям и записи балета «Лебединое озеро», которую крутили по Центральном телевидению. Переворот не кончился. И на следующий день, естественно, я срочно отправился «попробовать сдать «хвост».
 
Тут необходимо небольшое лирическое отступление. Точно не знаю, как сейчас, но на закате советской эпохи московские студенты были вполне себе политизированы. Не все, но очень многие. На нашем потоке, по-моему, всего у девяти-десяти человек не было собственных политических взглядов, крепких и уверенных. Плюс своё видение дальнейшей судьбы страны, как бы громко это ни звучало. Никакого сравнения, конечно, с парижским 1968-м: явных бунтарей не припомню, витрины никто не бил, машины в знак протеста не жгли, баррикады (до поры до времени) на улицах не строили. Но по митингам ходили, кто-то состоял в каких-то партиях, все идеи активно обсуждались. Кстати, идей было море.
 
Человек с армянской фамилией, всегда ходивший в большой шляпе и носивший вокруг тульи этой шляпы ленту цветов нынешнего российского флага, представлялся русским монархистом-националистом (интересно, где он сейчас?). Первокурсник с чисто русскими Ф.И.О. говорил, что он крайне правый сионист, распространял листовки сионистской молодёжной организации «Бейтар» и призывал ждать прихода мессии (потом уехал в Тель-Авив навестить родню жены и остался жить в Израиле). Студент по имени Кирилл носил на цепочке одновременно распятие и шестиконечную звезду, одевался в полувоенное, неизменно с шевронами Ирландской Республиканской Армии и считал, что «этой стране жутко необходимы пара-тройка хор-р-роших взрывов в некоторых конторах» (сейчас бы загремел по ст. 282 УК РФ). Один парень, считавший всю «политтусовку» полной ерундой, мешающей учёбе нормального советского студента и патриота, сразу по окончании вуза перебрался в Калифорнию и доселе работает там на «оборонку» некогда «предполагаемого противника».
 
Вокруг были анархо-синдикалисты (и просто сочувствующие им панки), кадеты (не те, которые, как суворовцы, а конституционные демократы), эсеры (не «справедливороссы»), коммунисты сталинского толка и просто весьма оригинально мыслящие и странно одетые интересные люди, устремления которых выяснить я так и не удосужился. Мало кто из них сохранил свои убеждения, повзрослев, или хотя бы на два-три года после. Но тогда, по молодости, было очень живенько и весело. Перестройка в СССР, вытащившая на поверхность всё ранее неизвестное, принёсшая с собой что-то, что было только «за бугром», и разрешившая всё некогда запретное, варила студентов в своём соку, а те не подозревали, что веселятся, по сути, на похоронах.
 
20 августа в здании института было необычно. Ощущения присутствия в кинофильме и нереальности, даже по тем неспокойным временам, усиливались. На досках объявлений, просто на стенах – листовки, прокламации, призывы пойти на личную, персонально этого вуза, баррикаду (точный адрес и фамилия старшего на оной прилагаются). Срочный номер институтской газеты с перефразом Лермонтова на первой полосе: «Забьём снаряд мы в тушку Пуго». Министр внутренних дел СССР Борис Пуго был одним из организаторов взявшего власть в стране Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП).
 
На баррикаду я сначала не поехал, отправившись смотреть интересное – на Манежную площадь. Там стояли танки, БТРы и солдаты, которых горячо агитировали не стрелять в народ. Солдаты охотно демонстрировали магазины автоматов (без патронов), а один даже предлагал людям залезть в танк и увидеть, что боезапаса там нет. Рядом массово выступали политики, имена почти всех выступавших сейчас помнит только Википедия. И то не факт. Какой-то не совсем правильный военный переворот: без стрельбы, без репрессий…
 
Потом я несколько часов провёл на многотысячном митинге у Белого дома. Ельцин, Руцкой и Хасбулатов на балконе, танкисты, которые уже «за нас», нелепые, но гордые баррикады из подручных средств, массовая раздача прокламаций и газет (до сих пор храню), духовное единение с собравшимися, чисто советское чувство «…и как один умрём в борьбе за…». И… твёрдое ощущение кино. Масштабное высокобюджетное кино. Точно знаешь, что в конце победят. Те или эти, но уже скоро. Конечно, тогда я был «за наших», за «Ельцин! Россия! Свобода!». Но на ночные баррикады не пошёл. Более того, уверенно считал, что «ненашим» конец, сегодня или завтра. Собственно, так и вышло. А Пуго, если помните, застрелился. Без всякого снаряда со стороны.
 
Позже пришёл конец и Советскому Союзу. Стране, в которой я родился и вырос. Которую, наверно, любил, но как-то… неосознанно так. Которую, наверно, ненавидел, как минимум – иногда. Но это была моя страна. Это не текст «за» или «против». Я и сейчас не стал за тогдашний ГКЧП. В 91-м это было, говоря громко, по велению души. А сейчас – я просто обывательски не понимаю, чем в своё время занимались на своих постах высшие руководители страны до ГКЧП, что без этого ГКЧП им в один момент стало не обойтись.
 
Этот текст – просто короткая зарисовка, с моей стороны и, одновременно, изнутри той «движухи». Просто всё это тоже был Советский Союз, и во время того самого августа 20 лет назад. А потом его не стало. Я прекрасно помню о том трагическом в позднем СССР, что было «до» и «во время». Как и то, что было «после». Так как взрослел я уже в новой России. Теперь у меня новая страна, и как бы ни была чем-то плоха прошлая, я давно уже сторонник не ломать начисто и потом строить заново, а переделывать и реставрировать. Потом что строить заново у нас в стране означает строить долго и мучительно. Любят у нас «долгострой». А разрушать-то всегда легче и быстрее.
 

Юрий Белимов