Меня и Андрюху Грузинцева тогда назначили в патруль.

Мы должны были ходить вдоль забора, огораживающего территорию училища и задерживать самовольщиков, если таковые обнаружатся.

На самом деле, если бы мы заметили курсанта, возвращающегося, или уходящего в самовольную отлучку, мы бы еще и помогли ему через забор перелезть. Из чувства товарищества и солидарности. Был, наверное, май. Или конец апреля.
Мы зашли в парк, а парк на территории нашего училища был большой и слегка запущенный, расковыряли штык-ножами стволы берез, и подставили фляжки под капель прозрачного сока. Это все устроил Грузинцев. Он вырос в деревне и у него все ловко получилось. Дежурить нам предстояло четыре часа. Мы постелили плащ-палатки и предались безделью.

Я лежал, подложив руки за голову.
Надо мной скрипящие березы, раскачиваясь, с трудом размешивали голыми ветвями белесоватое небо.
Андрюха начал похрапывать.
Я полистал записную книжку, куда записывал понравившиеся анекдоты, стихи, афоризмы, и случившиеся курьезы. Там, кстати, было и чье-то стихотворение, из которого я сплагиатил сюда строчку про скрипящие березы.
Потом встал, прошелся по рощице.
Посмотрел, как струится во фляжки березовый сок по подставленным Андрюхой травинкам.
- Андрей! - позвал я его, - Андрюха!
Он открыл глаза:
- Чего?
- У тебя женщины были?
- Ну, да, были.
- Расскажи!
Андрей потер сонные глаза, и уставился в небо:
- О! – сказал он, - Фляжки можно снимать. Сока больше не будет.
- Как не будет?! – не поверил я.
- А, видишь – на березах почки полопались?
Я поднял голову.
Ветви берез, которые только пять минут назад были черными, теперь будто подернулись зеленой пылью. Из каждой почки проклюнулись туго свернутые зеленые листочки.
Я наклонился к фляжкам.
Сок из ранок на стволах уже не стекал.
Пробежавшись по парку, я убедился, что на всех березах, - и на тех, что росли на прогретых солнцем пригорках, и на тех, что поднимались из глубокого оврага, в котором еще не стаял весь снег, - почки лопнули одновременно.
И одновременно с этим березы перестали давать сок.
Я вернулся к Андрюхе.
Он снова задремал.
Я толкнул его:
- Андрей, так что там про женщин-то?
- А, ничего сложного. Берешь коробочку конфет и бутылку вина. Какого-нибудь сладенького. Бабы, когда выпьют, на передок сла-абые…

Виктор Гладков

Косоротов. Это у нашего замполита роты такое прозвище было. Когда он нервничал или сердился, у него кривился рот. Все солдатские денежные переводы получал он.
Получит, и сделает об этом запись в блокнотик. А солдату не сообщает.
Зачем солдату деньги?! Ещё исхитрится водки купить, не дай Бог...

Мама в письме написала, что отправила мне перевод 10 рублей.
Я подхожу к замполиту:
- Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?
- Чего тебе?
- Мне перевод не приходил еще на десять рублей?
Он листает записную книжку, кивает:
- Да, приходил. Все нормально.
Поворачивается и уходит.
Я ему в спину кричу:
- Товарищ старший лейтенант!
- Чего тебе?
- Так деньги дайте.
- А тебе зачем?
- Как зачем... Это же мои деньги.
- Да зачем они тебе?
- Ну, в чайную схожу, куплю продукты – мы сегодня в дальний караул заступаем.
- В дальний... Ну, на, возьми рубль.

Вот так по рублю, редко по два, всю десятку у него и выпрашивал в течение месяца.

Он любил говорить:
– У меня, как в китайском банке – не пропадет, но и не получишь!

Виктор Гладков

Весной восемьдесят третьего года в в/ч №30223 прибыло пополнение из Владимирской области. Среди распределенных в нашу роту был рядовой Иванов Гена.

Как-то младший сержант Горбачев – крупный, крепкий парень, самбист (он из Кстово, а кстовчане все – самбисты) – за что-то слегка шлепнул Гену по лбу. Покачнувшись, Гена снова вытянулся по стойке «смирно», а из глаз его вдруг покатились крупные слезы.
Он хлопал ресницами, лицо его было испуганно-серьезным, а слезы текли по лицу.

Горбачев изумленно воскликнул: «Иванов, что с тобой? Солдат, ты, почему плачешь?".
Гена в ответ пожал плечами: "Не знаю, оргонизм токой".
Он заметно "окал" в разговоре.

Службой он не тяготился, а речь его была проста, весела и выразительна.

Например, подбегает он к каптерке, где выстроилась очередь за подшивочным материалом, и быстро говорит: "Кто первый? Ты? Хорошо! За мной будешь".

Перед отбоем снимает сапоги, чтобы идти мыть ноги, и не находит своих прикроватных тапочек. (У каждого солдата возле кровати должны были лежать пошитые из кирзы пронумерованные шлепанцы.) Гена спрашивает окружающих: "Никто не видел моих тапочек? Ну, ладно, так и пойду голобосый".

Приходим мы с ним в караульное помещение, сменившись со своих постов. А все уже поели, и нам оставили совсем мало. Гена выскребает из бачка ложку каши себе, ложку мне, и сам с собой разговаривает:
- Ну, ты что? Голодный, что ли? Чай же вчера с сахером пил.
- Нет, я без сахера пил!
- Но, ведь, зато две кружки!

Виктор Гладков

Как-то раз из штаба бригады к нам прибыл ревизор по вещевой части. Начальник вещслужбы старший лейтенант Карякин поил его каждый вечер. Как потом выяснилось, начальник склада прапорщик Морозов горел по полной программе.

По поводу недостающих простыней, портянок, гимнастёрок прапор ещё как-то отбивался. А вот из-за пуговиц защитного цвета ему грозила полная капитуляция. По бумагам их числилось на складе чуть ли не полвагона, а в наличии не оказалось вовсе. И списать их не было никакой возможности, поскольку они относились к резервам военного времени, то есть вообще выдаче не подлежали.

В общем, прапорщику вырисовывалась перспектива либо денежной компенсации нанесённого ущерба обороноспособности нашей страны тысячи на три, либо трибунал. Я служил в вещслужбе писарем и чувствовал себя обязанным Морозову. По взаимной с ним договорённости я когда-то выписал не совсем законную накладную, по которой получил у него новые сапоги. Эта радость обошлась всего-то в бутылку плодово-ягодного вина, которую начальник склада употребил немедленно прямо из горлышка.

Поэтому я решил помочь своему благодетелю и поднял накладные за предыдущие лет десять. Удивительным образом в архивном чулане отыскалась нужная бумажка. Из неё неопровержимым образом следовало, что на склад пуговицы поступали. Но были они не защитного, а золотистого цвета, то есть повседневного спроса, которые можно списывать в неограниченном количестве. Просто в книге учёта была сделана ошибочная запись.

Вполне довольный собой вечером я сидел в кабинете вещслужбы и корпел над ведомостями. Тут вваливаются пьяные Карякин и ревизор. «Ну что, сынок, расскажи сам, какие дела вы с прапорщиком Морозовым проворачивали, как воинское имущество присваивали», – ласковым голосом начал проверяющий, после чего мне сразу захотелось покаяться в приобретении за бутылку бормотухи сапог. Однако собрав остатки сил, я вытянулся по стойке «смирно» и заорал на весь штаб: «Никак нет, товарищ капитан! Не проворачивали, не присваивали!».

«Я тебе покажу! – в ответ заревел капитан. – Не позволю разворовывать Советскую армию, твои родители за каждую портянку заплатят!». Кричал он на меня минут 10, а потом они с Карякиным ушли продолжать фуршет.

Не знаю, чтобы со мной в итоге случилось, но утром ревизор по понятным причинам встал гораздо позже обычного. Вышел на плац, а мимо него марширует дружина древнерусских ратников в латах и шлемах. За ней – юные печенеги в шкурах и искусственных мехах. Видимо ревизор решил, что у него началась белая горячка, немедленно вернулся к себе, подписал акт ревизии без замечаний и укатил в штаб округа.

Но если бы он с кем-нибудь поделился своим видением, то ему объяснили бы, что рядом с нашей частью снимались батальные сцены фильма «Ярославна – королева Франции». В массовке были задействованы солдаты, которых поставили к нам на довольствие. Вот они и приходили обедать в киношных костюмах. Мы к ним быстро привыкли, а посторонним людям всё это казалось несколько странным.

Александр Белов