Я служил в летных войсках, и у нас в части приключился интересный случай. Впрочем, лучше рапорта о нем ничего не расскажет.
Поэтому привожу ниже содержание рапорта (фамилии героев по понятным причинам мною изменены).

20 августа 1987 года экипаж майора Иванова выполнял полет по маршруту Львов-Луцк-Дубно-Львов. При этом производилась перебазировка истребительной эскадрильи с аэродрома Луцк.

Выполнив задание, по метеоусловиям Львова экипаж остался на ночевку на аэродроме Дубно.

После ужина в летной столовой, экипажем в гостинице была выпита полученная от командира Луцкой эскадрильи пол-литровая (по утверждению экипажа) бутылка технического спирта.

Ночью помощник командира корабля лейтенант Сидоров встал в туалет по малой нужде. Однако уставший после напряженного летного дня лейтенант Сидоров в темноте перепутал дверь в туалет с дверью во встроенный одежный шкаф, зашел в последний и помочился в летные сапоги майора Иванова.

Майор Иванов заметил происшедшее только утром, надев сапоги на ноги.

В результате сложившейся психологической несовместимости прошу изменить состав штатного летного экипажа самолета АН-12.

Виза комчасти была такова:

Иван Иванович! Не надо компостировать мне мозги! Буду я еще из-за всякой ерунды изменять уставной приказ по части!
Объяви Сидорову выговор за несоблюдение субординации, а Иванов пусть помочится в сапоги Сидорову и успокоится!

Очевидец

В начале восьмидесятых годов я учился в Горьковском Высшем Военном Строительном Командном Училище.

Вместе со мной в 271-ом взводе служил владимирский уроженец Аркаша Паученко.
Он любил приукрашивать свою речь мудреными словечками, не зная их смысла, попадая впросак, и ничуть этим не смущаясь.

Я решил, что когда-нибудь обязательно расскажу об этой уникальной личности человечеству, и стал записывать его высказывания.

Наши однокашники посмеивались над ним и нередко в курилке просили меня зачитать, что там еще нового Аркаша выдал.

На летней строительной практике нашему отделению приказали вкопать несколько деревянных столбов и протянуть по ним какой-то провод.

Первыми полезли на столбы я и Серега Зайцев. Остальные наблюдали снизу, и Аркаша ехидно критиковал наши действия. Мы с Зайцевым переглянулись, спустились, отстегнули кошки, и Серега всучил свои Аркаше, а я еще кому-то.

Эти двое полезли на следующие столбы, и тут выяснилось, что хвастун и супермен Паученко (черный с двумя зелеными полосками пояс по карате, первые разряды по футболу, волейболу, бегу с препятствиями, и КМС по прыжкам в воду, - так он о себе рассказывал.) панически боится высоты.

Не поднявшись и на метр, он засуетился, кошки у него перестали зацепляться, он обхватил пропитанный креозотом столб руками и ногами и благополучно сполз вниз...

В тринадцать часов заместитель командира взвода младший сержант Серега Черных построил нас и повел в столовую.

Аркаша, печально озирая испачканную креозотом форму, произнес: "Да-а, зря я поддался на ваш компромисс..."
Кто-то из соседей по строю хмыкнул, кто-то выжидающе взглянул на меня, а я попросил: "Серега, останови взвод, - мне за Аркашей записать надо".

Черных охотно скомандовал: "Взвод, стой".
Дождавшись, пока я наспех нацарапаю в записной книжке ключевые слова "компромисс - провокация", он подал команду "Взвод, шагом марш".

Приближаемся к столовой, ничего интереснее щей из кислой капусты и горохового пюре не ожидаем, как вдруг навстречу идет по плацу курсант старшего курса Витя Карпенко, который накануне приехал из отпуска с собственной свадьбы.
Аркаша, как и многие другие, обратил внимание, что у молодожена с лица сошли прыщи, и сказал: "Вот смотрите, какое у него лицо чистое стало, как женился! Все-таки женщина оплодотворяет человека!"

Строй смешался.
Черных, прохрипел "Взвод, стой!"

Передние шеренги хохотали, задние спрашивали: "Ну что, что он сказал?" и заранее смеялись.

Только я не смеялся... Я записывал.

Виктор Гладков

Меня и Андрюху Грузинцева тогда назначили в патруль.

Мы должны были ходить вдоль забора, огораживающего территорию училища и задерживать самовольщиков, если таковые обнаружатся.

На самом деле, если бы мы заметили курсанта, возвращающегося, или уходящего в самовольную отлучку, мы бы еще и помогли ему через забор перелезть. Из чувства товарищества и солидарности. Был, наверное, май. Или конец апреля.
Мы зашли в парк, а парк на территории нашего училища был большой и слегка запущенный, расковыряли штык-ножами стволы берез, и подставили фляжки под капель прозрачного сока. Это все устроил Грузинцев. Он вырос в деревне и у него все ловко получилось. Дежурить нам предстояло четыре часа. Мы постелили плащ-палатки и предались безделью.

Я лежал, подложив руки за голову.
Надо мной скрипящие березы, раскачиваясь, с трудом размешивали голыми ветвями белесоватое небо.
Андрюха начал похрапывать.
Я полистал записную книжку, куда записывал понравившиеся анекдоты, стихи, афоризмы, и случившиеся курьезы. Там, кстати, было и чье-то стихотворение, из которого я сплагиатил сюда строчку про скрипящие березы.
Потом встал, прошелся по рощице.
Посмотрел, как струится во фляжки березовый сок по подставленным Андрюхой травинкам.
- Андрей! - позвал я его, - Андрюха!
Он открыл глаза:
- Чего?
- У тебя женщины были?
- Ну, да, были.
- Расскажи!
Андрей потер сонные глаза, и уставился в небо:
- О! – сказал он, - Фляжки можно снимать. Сока больше не будет.
- Как не будет?! – не поверил я.
- А, видишь – на березах почки полопались?
Я поднял голову.
Ветви берез, которые только пять минут назад были черными, теперь будто подернулись зеленой пылью. Из каждой почки проклюнулись туго свернутые зеленые листочки.
Я наклонился к фляжкам.
Сок из ранок на стволах уже не стекал.
Пробежавшись по парку, я убедился, что на всех березах, - и на тех, что росли на прогретых солнцем пригорках, и на тех, что поднимались из глубокого оврага, в котором еще не стаял весь снег, - почки лопнули одновременно.
И одновременно с этим березы перестали давать сок.
Я вернулся к Андрюхе.
Он снова задремал.
Я толкнул его:
- Андрей, так что там про женщин-то?
- А, ничего сложного. Берешь коробочку конфет и бутылку вина. Какого-нибудь сладенького. Бабы, когда выпьют, на передок сла-абые…

Виктор Гладков

Косоротов. Это у нашего замполита роты такое прозвище было. Когда он нервничал или сердился, у него кривился рот. Все солдатские денежные переводы получал он.
Получит, и сделает об этом запись в блокнотик. А солдату не сообщает.
Зачем солдату деньги?! Ещё исхитрится водки купить, не дай Бог...

Мама в письме написала, что отправила мне перевод 10 рублей.
Я подхожу к замполиту:
- Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?
- Чего тебе?
- Мне перевод не приходил еще на десять рублей?
Он листает записную книжку, кивает:
- Да, приходил. Все нормально.
Поворачивается и уходит.
Я ему в спину кричу:
- Товарищ старший лейтенант!
- Чего тебе?
- Так деньги дайте.
- А тебе зачем?
- Как зачем... Это же мои деньги.
- Да зачем они тебе?
- Ну, в чайную схожу, куплю продукты – мы сегодня в дальний караул заступаем.
- В дальний... Ну, на, возьми рубль.

Вот так по рублю, редко по два, всю десятку у него и выпрашивал в течение месяца.

Он любил говорить:
– У меня, как в китайском банке – не пропадет, но и не получишь!

Виктор Гладков

Как-то раз из штаба бригады к нам прибыл ревизор по вещевой части. Начальник вещслужбы старший лейтенант Карякин поил его каждый вечер. Как потом выяснилось, начальник склада прапорщик Морозов горел по полной программе.

По поводу недостающих простыней, портянок, гимнастёрок прапор ещё как-то отбивался. А вот из-за пуговиц защитного цвета ему грозила полная капитуляция. По бумагам их числилось на складе чуть ли не полвагона, а в наличии не оказалось вовсе. И списать их не было никакой возможности, поскольку они относились к резервам военного времени, то есть вообще выдаче не подлежали.

В общем, прапорщику вырисовывалась перспектива либо денежной компенсации нанесённого ущерба обороноспособности нашей страны тысячи на три, либо трибунал. Я служил в вещслужбе писарем и чувствовал себя обязанным Морозову. По взаимной с ним договорённости я когда-то выписал не совсем законную накладную, по которой получил у него новые сапоги. Эта радость обошлась всего-то в бутылку плодово-ягодного вина, которую начальник склада употребил немедленно прямо из горлышка.

Поэтому я решил помочь своему благодетелю и поднял накладные за предыдущие лет десять. Удивительным образом в архивном чулане отыскалась нужная бумажка. Из неё неопровержимым образом следовало, что на склад пуговицы поступали. Но были они не защитного, а золотистого цвета, то есть повседневного спроса, которые можно списывать в неограниченном количестве. Просто в книге учёта была сделана ошибочная запись.

Вполне довольный собой вечером я сидел в кабинете вещслужбы и корпел над ведомостями. Тут вваливаются пьяные Карякин и ревизор. «Ну что, сынок, расскажи сам, какие дела вы с прапорщиком Морозовым проворачивали, как воинское имущество присваивали», – ласковым голосом начал проверяющий, после чего мне сразу захотелось покаяться в приобретении за бутылку бормотухи сапог. Однако собрав остатки сил, я вытянулся по стойке «смирно» и заорал на весь штаб: «Никак нет, товарищ капитан! Не проворачивали, не присваивали!».

«Я тебе покажу! – в ответ заревел капитан. – Не позволю разворовывать Советскую армию, твои родители за каждую портянку заплатят!». Кричал он на меня минут 10, а потом они с Карякиным ушли продолжать фуршет.

Не знаю, чтобы со мной в итоге случилось, но утром ревизор по понятным причинам встал гораздо позже обычного. Вышел на плац, а мимо него марширует дружина древнерусских ратников в латах и шлемах. За ней – юные печенеги в шкурах и искусственных мехах. Видимо ревизор решил, что у него началась белая горячка, немедленно вернулся к себе, подписал акт ревизии без замечаний и укатил в штаб округа.

Но если бы он с кем-нибудь поделился своим видением, то ему объяснили бы, что рядом с нашей частью снимались батальные сцены фильма «Ярославна – королева Франции». В массовке были задействованы солдаты, которых поставили к нам на довольствие. Вот они и приходили обедать в киношных костюмах. Мы к ним быстро привыкли, а посторонним людям всё это казалось несколько странным.

Александр Белов